Все кончено, Джонни.
Все кончено.
Ничего! Ничего не кончено!
Это нельзя кончить!
Не я начал эту войну.
Вы меня призвали, а не я вас.
И я сделал все, чтобы победить.
Но мне не дали.
И я вернулся в мир,
а в аэропорту стояли люди
и кричали на меня,
называли детоубийцей
и подонком.
Кто они такие,
чтобы оскорблять меня?
Кто они такие?
Я там был, а не они.
Они ничего не знают.
Это было трудное время для всех.
Теперь все в прошлом.
Для тебя. Что мне эта
гражданская жизнь?
На войне был кодекс чести.
Ты за меня, я за тебя.
А здесь что?
Ты последний из элитной группы.
Ты должен жить.
Там я управлял вертолетом,
ездил на танке,
распоряжался миллионным оборудованием.
Здесь меня не берут
даже машины парковать.
К черту!
Господи!
Где мои друзья?
Господи!
У меня был друг, Дэнфорт.
У меня было много друзей.
Их было так много.
Они были моими друзьями.
Сейчас никого не осталось.
Помнишь Дэнфорта?
Помнишь у него была повязка,
а на ней было написано "Вегас"?
Это я ему написал, потому что
он только и говорил о Вегасе.
И об этой машине - красном "Шевроле"
1958 года.
Говорил, будем кататься,
пока шины не сотрутся.
И я помню,
как в этот вьетнамский бар
зашел парнишка с коробкой
и сказал:
"Сияние для вашей обуви".
Я отказался, но он не ушел.
А Джон согласился,
я пошел купить пива.
А в коробке была бомба.
Он открывает коробку
и его тело разрывается на куски.
Он лежит и орет,
а я весь в его кусках.
Я пытаюсь собрать куски
моего друга.
Я отдираю их с себя,
и льется кровь.
Я весь в его крови.
Я пытаюсь удержать
его внутренности, но не могу.
И никто не может помочь.
Никто не может помочь.
А он говорит, что хочет домой.
Орет, как заведенный:
"Я хочу домой.
Хочу за руль моего "шевроле"".
А я спрашиваю: "Что?"
А потом смотрю и не вижу его ног.
Не вижу его ног.
Я не могу этого забыть.
Будто и не было этих семи лет.
Всегда одно и то же.
Я просыпаюсь, и не знаю,
где я.
Я никого не узнаю.
Я не знаю, с кем я разговариваю,
Проходят дни, недели...
А я все не могу это забыть.